Клайв Баркер 
Сумерки над башнями

Оборотни. Антология – 

Клайв Баркер
Сумерки над башнями

Писателя, драматурга, киносценариста, художника и кинорежиссера Клайва Баркера (Clive Barker) вполне можно было бы самого назвать оборотнем – так много у него разных обличий. После выхода в свет цикла его произведений под общим названием «Книги крови» (Books of Blood, 1984–1985) Клайв Баркер опубликовал еще восемь романов: «Проклятая игра» (The Damnation Game), «Сотканный мир» (Weaveworld), «Сердце ада» (в другом переводе «Сердце Хэллбонда» – The Hellhound Heart), «Кабаль» (Cabal), «Великое и тайное представление» (в другом переводе «Явление тайны») (The Great and Secret Show), «Имаджика» (Imajica), «Вечный похититель» (The Thief of Always), «Эвервилль» (Everville), а также снял фильмы «Восставший из ада» (Hellraiser, 1987) и «Племя тьмы» (Nightbreed, 1990). 
Кроме того, Клайв Баркер написал сценарии к фильмам «Подземный мир» (Underworld, 1985) и «Голый мозг» (Rawhead Rex, 1986), был исполнительным продюсером фильмов «Восставший из ада‑2» (Hellhound Hellraiser II, 1988) и «Восставший из ада‑3: Ад на Земле» (Hellraiser III: Hell on Earth, 1992), а также фильма «Кэндимэн» (Candyman, 1992), снятого no рассказу «Запретное» (The Forbidden). В настоящее время Клайв Баркер снимает анимационную версию романа «Вечный похититель», рассказов «Хозяин иллюзий» (Lord of Illusions) и «Полночный поезд с мясом» (Midnight Meat Train), снимает мини‑сериал для телевидения по роману «Сотканный мир», продолжение фильма «Кэндимэн» и четвертую серию «Восставшего из ада». 
За последние два года в нью‑йоркской галерее Бесс Катлер (New York's Bess Cutler Gallery) были с успехом проведены две выставки его картин и рисунков. Кроме того, являясь автором множества комиксов, Клайв Баркер еще и находит время для написания рассказов. О Клайве Баркере можно прочитать: «Тени в раю Клайва Баркера» Стивена Джонса (Clive Barker's Shadows in Eden by Stephen Jones), «Клайв Баркер. Иллюстратор‑2: искусство Клайва Баркера» Фреда Бурка (Clive Barker Illustrator II: The Art of Clive Barker by Fred Burke) и «Пандемониум‑2: Миры Клайва Баркера» Майкла Брауна (Pandemonium II: The Worlds of Clive Barker by Michael Brown). 
Рассказ, который мы хотим вам представить, не вполне обычный шпионский триллер, написанный в годы «холодной войны», где автор высказывает свое мнение по поводу возможного использования оборотней в качестве лучших – и смертельно опасных – тайных агентов. Не такая уж и странная мысль, если подобные создания действительно существуют… 

Фотографии Мироненко, которые Болларду показали в Мюнхене, оказались далеко не лучшего качества. Только на одной или двух хорошо было видно лицо человека из КГБ; на остальных расплывчатое и зернистое изображение выдавало способ, которым их сделали, – скрытой камерой. Впрочем, Боллард отнесся к этому спокойно. По своему большому, подчас горькому опыту он знал, что обмануть человеческий глаз – дело нехитрое, однако на свете существует и кое‑что другое – способность (практически уничтоженная современной действительностью) улавливать малейшие оттенки человеческих чувств, вернее, то, что от них осталось. Он научился использовать эту способность, чтобы распознавать ложь и предательство. Именно к этой способности он прибегнет при встрече с Мироненко. Она поможет ему вытянуть правду из этого человека.
Правду? В том‑то и загвоздка, ибо, выражаясь языком церкви, разве искренность не есть праздник, не имеющий определенной календарной даты? В течение одиннадцати лет Сергей Захарович Мироненко был руководителем одного из подразделений отдела «С» КГБ и обладал правом доступа к секретнейшей информации, касающейся советских нелегалов на Западе. Тем не менее за последнее время он не раз выражал неудовольствие по адресу своего начальства и даже поговаривал о желании перейти на сторону противника, о чем немедленно стало известно британской разведке. В обмен на помощь с выездом из страны Мироненко обещал в течение трех месяцев работать на иностранную разведку и лишь после этого броситься в объятия демократии, чтобы навсегда укрыться от мести своих бывших хозяев. Вот для чего Боллард должен был встретиться с русским лицом к лицу – чтобы проверить подлинность его заявлений по поводу полного разочарования в советской идеологии. Разумеется, сам Мироненко мог говорить все, что угодно, и Боллард это понимал; его задача заключалась в выявлении малейших нюансов в поведении Мироненко, распознать которые можно было лишь с помощью природного чутья.
В другое время Боллард пришел бы в восторг от этой задачи и тут же принялся бы ее обдумывать. Однако раньше подобное поручение выполнял бы агент, уверенный, что действует в интересах всего человечества. Теперь же Боллард поумнел. Из года в год секретные агенты Востока и Запада занимались своим делом. Они плели интриги; они халтурили; время от времени (хотя и редко) они проливали кровь. Были провалы и измены, были и ничтожные тактические победы, но в конечном счете результат оказывался один и тот же.
Взять, к примеру, этот город. Впервые Боллард приехал в Берлин в апреле 1969‑го. Ему тогда было двадцать девять лет, он еще не устал от работы и желал немного развеяться. Однако это оказалось куда как сложно. Город ему не понравился – унылый и даже мрачный. Оделлу, его коллеге на ближайшие два года, потребовалось немало усилий, чтобы доказать, что Берлин сохранил свое былое очарование, и когда Боллард это понял, то был потерян для мира навсегда. Теперь этот разделенный на две части город был ему роднее и ближе, чем Лондон. Витающее в воздухе ощущение тревоги, не оправдавший надежд идеализм и – возможно, более всего – ужасающее одиночество – вот что было так созвучно внутреннему состоянию Болларда. Он и этот город, они оба пытались поддерживать иллюзию своего существования посреди пустыни погибших амбиций.
Боллард нашел Мироненко в Национальной картинной галерее. Да, фотографии лгали: русский выглядел гораздо старше своих сорока шести лет и даже казался больным, чего на тех скверных снимках Боллард не разглядел. Мужчины сделали вид, что не знают друг друга. Целый час они бродили по музею, при этом Мироненко проявлял к картинам острый и явно искренний интерес. Только удостоверившись, что за ними не следят, русский вышел из здания и повез Болларда на окраину города, в чистенький район Далем, где находился условленный для их встречи дом. Они сели за стол в маленькой нетопленой кухне и приступили к беседе.
Английским Мироненко владел слабо или делал вид, что слабо. Правда, у Болларда возникло ощущение, что трудности в выражении своих мыслей были вызваны у русского скорее тактическими соображениями, нежели плохим знанием английской грамматики. Впрочем, на его месте Боллард повел бы себя так же: к чему сейчас щеголять знаниями? И все же, несмотря на трудности с языком, Мироненко ясно давал понять, что говорит совершенно искренне.
– Я больше не коммунист, – просто заявил он, – я им вообще никогда не был. Вот здесь, – он прижал кулак к груди, – здесь я никогда не считал себя коммунистом.
Вытащив из нагрудного кармана некогда белый носовой платок, он стянул с руки перчатку и, развернув платок, достал оттуда баночку с таблетками.
– Извините, – сказал Мироненко, вытряхивая на ладонь несколько таблеток. – У меня боли. В голове, в руках.
Подождав, пока русский примет таблетки, Боллард спросил:
– Почему вы вдруг начали сомневаться?
Русский положил в карман банку и платок; его широкое лицо осталось совершенно бесстрастным.
– Как человек теряет свою… веру? – спросил он. – Я видел это слишком часто; или, возможно, наоборот – слишком редко.
Он взглянул в лицо Болларда, желая проверить, какое впечатление произвели его слова. Решив, что Боллард его не понял, он попытался объяснить еще раз:
– Я считаю, что человек, который не верит, что запутался, что он погиб, в конечном счете действительно погибает.
Парадоксальное заявление, выраженное весьма изящно. Подозрения Болларда относительно того, что Мироненко неплохо владеет английским, подтвердились.
– А сейчас вы – запутались? – поинтересовался Боллард.
Мироненко не ответил. Он стянул вторую перчатку и принялся разглядывать свои руки. Таблетки, по‑видимому, не ослабили боли. Он сжимал и разжимал пальцы, как страдающий артритом человек, который проверяет состояние суставов. Не глядя на Болларда, Мироненко произнес:
– Меня учили, что Партия знает ответы на все вопросы. Поэтому я ничего не боялся.
– А сейчас?
– Сейчас? Сейчас у меня появились странные мысли. Они приходят ниоткуда…
– Продолжайте, – сказал Боллард.
Мироненко натянуто улыбнулся:
– Вы хотите узнать всю мою подноготную, да? Даже мои мысли?
– Да, – сказал Боллард.
Мироненко кивнул.
– У нас было бы то же самое, – сказал он и после некоторого молчания добавил: – Иногда я думал, что не выдержу. Вы меня понимаете? Я думал, что взорвусь изнутри, потому что во мне кипела ярость. И это меня пугает, Боллард. Я думал, что когда‑нибудь они заметят, как я их ненавижу. – Он взглянул на своего собеседника. – Поторопитесь, иначе меня обнаружат. Я стараюсь не думать о том, что со мной сделают. – Он снова помолчал. Слабая улыбка, промелькнувшая было на его губах, мгновенно исчезла. – В нашем отделе есть такие службы, о которых даже я ничего не знаю. Спецбольницы, доступ в которые категорически запрещен. Они умеют разрывать душу человека на мелкие кусочки.
Даже прагматичный Боллард удивился, как возвышенно начал выражать свои мысли Мироненко. Попади Боллард в руки КГБ, вряд ли он стал бы думать о своей душе. В конце концов, нервные окончания располагаются в теле, а не в душе.

Они проговорили больше часа. Разговор переходил от политики к личным воспоминаниям и снова возвращался к политике, они говорили о разных пустяках и исповедовались друг другу. Под конец беседы Боллард уже не сомневался, что Мироненко ненавидит своих хозяев. Он был, как он сам выразился, человеком без веры.
На следующий день Боллард встретился с Криппсом в ресторане отеля «Швайцерхоф» и доложил ему о встрече с Мироненко.
– Он готов и ждет. И просит нас поторопиться с решением.
– Еще бы, – сказал Криппс.
Сегодня его стеклянный глаз доставлял ему массу неудобств; из‑за холодного воздуха, как объяснил Криппс, глаз все время запотевал и двигался медленнее, чем здоровый, а потому время от времени его приходилось слегка подталкивать пальцем.
– Мы не станем торопиться, – сказал Криппс.
– Но почему? Лично у меня нет никаких сомнений относительно его намерений. Или его отчаяния…
– Посмотрим, – ответил Криппс. – Как насчет десерта?
– Вы что, и во мне теперь сомневаетесь? Вы это хотите сказать?
– Давайте съедим чего‑нибудь сладкого. Меня от всего этого тошнит.
– Вы считаете, что относительно Мироненко я ошибаюсь, так? – упорствовал Боллард. Криппс не ответил, и Боллард слегка перегнулся через стол. – Вы так считаете, не правда ли?
– Я просто хочу сказать, что нужно проявлять осторожность, – сказал Криппс. – Если мы и в самом деле заберем Мироненко к себе, русские очень расстроятся. Мы должны быть уверены, что наши действия будут стоить той бучи, которая тут же поднимется. В настоящий момент все висит на волоске.
– А когда у нас было иначе? – спросил Боллард. – Скажите, когда у нас вообще было спокойно? – Откинувшись в кресле, он попытался заглянуть в лицо Криппса, чей стеклянный глаз, казалось, излучал более честный взгляд, чем настоящий. – Мне опротивела вся эта возня, – буркнул Боллард.
Стеклянный глаз повернулся в его сторону.
– Из‑за русского?
– Возможно.
– Поверьте, – сказал Криппс, – у меня есть все основания не доверять этому человеку.
– Назовите первое.
– Мы ничего о нем не знаем.
– Так уж и ничего? – не унимался Боллард.
– Всего лишь слухи, – ответил Криппс.
– А меня почему не спросили?
Криппс покачал головой.
– Это уже из области теории, – сказал он. – Вы предоставили хороший отчет, и я хочу, чтобы вы поняли: если ситуация складывается не так, как вы предполагали, то это вовсе не потому, что вам перестали доверять.
– Понятно.
– Вы ничего не поняли, – сказал Криппс. – Вы чувствуете себя мучеником; что ж, вас винить не в чем.
– И что мне теперь делать? Забыть о встрече с этим человеком?
– А что, тоже неплохо, – сказал Криппс. – С глаз долой, из сердца вон.

Криппс явно не доверял Болларду, иначе послушался бы его совета. Хотя всю следующую неделю Боллард продолжал потихоньку наводить справки о Мироненко, стало ясно, что людям из его ближайшего окружения было приказано молчать.
В общем, следующие новости о своем подопечном Боллард получил из утренних газет. В статье говорилось, что недалеко от станции Кайзердамм, возле дома был найден труп. Боллард не связал этот случай с Мироненко, однако кое‑что в этой истории привлекло его внимание. Во‑первых, дом, указанный в статье, иногда использовался службой разведки для встреч с агентами; во‑вторых, там говорилось, что на месте преступления едва не удалось схватить двоих мужчин, пытавшихся спрятать тело; далее в статье отмечалось, что преступление было совершено явно не из мести или ревности.
В полдень Боллард отправился в офис Криппса, чтобы заставить его дать объяснения, но Криппс оказался занят и в ближайшее время, как заявил его секретарь, вряд ли будет свободен – дела вызвали его в Мюнхен. Боллард оставил записку, в которой просил Криппса о встрече, как только тот вернется.
Выйдя из офиса и снова оказавшись на холоде, он внезапно почувствовал, что за ним наблюдают: какой‑то тип с узким лицом и голым черепом, на котором не осталось ничего, кроме нелепого завитка на макушке, шел за ним. Боллард знал, что это человек из окружения Криппса, но вспомнить его имя не мог. Впрочем, долго гадать ему не пришлось.
– Саклинг, – сказал тип.
– Ну разумеется, – ответил Боллард. – Привет.
– Мне кажется, нам следует поговорить, если, конечно, у тебя найдется минутка, – сказал человек. Голос у него был такой же резкий, как и черты лица; Боллард, которому вовсе не хотелось выслушивать разные сплетни, уже собрался отклонить предложение, но тут Саклинг сказал:
– Ты, наверное, слышал, что случилось с Криппсом.
Они медленно пошли по Кантштрассе по направлению к зоопарку. Наступило обеденное время, и на улицах было много прохожих, но Боллард никого не замечал. История, которую ему поведал Саклинг, оказалась крайне интересной.
На первый взгляд, все было очень просто. Криппс договорился с Мироненко о встрече, чтобы самолично провести с ним беседу. Дом в Шенеберге уже не раз использовался для подобных встреч и давно считался одним из самых надежных мест в городе. Однако в тот вечер оказалось, что это не так. Скорее всего, агенты КГБ выследили Мироненко и прошли за ним до самого дома, после чего попытались прервать встречу. Никто не видел, что там произошло, – оба агента, сопровождавшие Криппса – одним из которых был давний коллега Болларда Оделл, – были убиты; сам Криппс находился в коме.
– А Мироненко? – спросил Боллард.
Саклинг пожал плечами.
– Вероятно, его увезли на родину, – сказал он.
Боллард почувствовал – в воздухе словно пронеслась волна, от которой несло ложью.
– Я тронут, что ты стараешься держать меня в курсе, – сказал он. – Только вот зачем?
– Но ведь вы с Оделлом были друзьями, разве не так? – последовал ответ. – Если Криппс уйдет со сцены, ты останешься практически в полном одиночестве.
– Вот как?
– Ты не обижайся, – поспешно добавил Саклинг, – но тебя считают потенциальным диссидентом.
– Ближе к делу, – сказал Боллард.
– А никакого дела и нет, – возразил Саклинг. – Я просто подумал, что тебе нужно знать о том, что случилось. Учти, я рискую головой.
– Очень мило, – сказал Боллард и остановился.
Саклинг прошел еще пару шагов, а когда обернулся, то увидел, что Боллард улыбается.
– Кто тебя прислал?
– Никто, – ответил Саклинг.
– Умный ход – дать мне знать, что обо мне болтают в руководстве. Я тебе чуть не поверил. Ты ужасно убедителен.
Саклинг не смог скрыть нервного тика, от которого сразу задергалась его щека.
– В чем меня подозревают? Они что, думают, что я вступил в сговор с Мироненко? Нет, не думаю, они же не дураки.
Саклинг грустно покачал головой, словно доктор, обнаруживший у пациента неизлечимую болезнь.
– Тебе нравится заводить себе врагов? – спросил он.
– Издержки профессии, понимаешь ли. Ничего, я к этому привык. А лишние враги мне не нужны.
– Кажется, нас ждут перемены, – сказал Саклинг. – Уверен, у тебя уже готовы все ответы.
– Да пошел ты со своими ответами, – любезно сказал Боллард. – Мне кажется, что пришло время задавать нужные вопросы.
Чтобы выведать его намерения, к нему подослали Саклинга – это уже попахивает паникой. Им крайне нужна информация, но о чем? Неужели они серьезно считают, что он как‑то связан с Мироненко или, того хуже, с КГБ? Боллард с трудом сдерживал негодование; нет, сейчас не стоит копаться в грязи, сейчас как раз нужно, чтобы все было предельно четко и ясно, раз уж ему предстоит выбираться из этой передряги. В одном Саклинг прав: у него действительно много врагов, и без Криппса он становится уязвим. Из этой ситуации есть только два выхода: либо вернуться в Лондон и залечь на дно, либо остаться в Берлине и ждать, что будет дальше. Боллард выбрал второй вариант. Очарование игры в прятки осталось для него в прошлом.
Свернув на Лейбницштрассе, Боллард заметил в витрине магазина отражение какого‑то человека в сером пальто. Отражение сразу исчезло, но Болларду этот человек показался знакомым. Значит, к нему уже приставили «хвост»? Резко обернувшись, Боллард посмотрел человеку в лицо. Тот явно смутился и отвел взгляд. Может быть, ему показалось? А может быть, и нет. «Да какая разница? – подумал Боллард. – Хотят следить, пусть следят». Он ни в чем не виноват. Если, конечно, такое состояние существует. По эту сторону безумия.

Сергея Мироненко охватило странное ощущение полного счастья; оно накатило на него внезапно, без всякой причины, наполнив собой сердце.
Еще вчера обстоятельства складывались хуже некуда. Боли в руках, голове и позвоночнике усилились, но теперь к ним добавился страшный зуд, от которого хотелось рвать кожу ногтями. Казалось, его тело решило восстать против своего хозяина. Это он и пытался объяснить Болларду: он чувствует, что словно раздваивается, и боится, что скоро может вообще разорваться напополам. Но сегодня страх исчез. Страх, но не боль. Во всяком случае, по сравнению со вчерашним днем она усилилась. Связки и сухожилия болели так, словно испытывали страшную перегрузку, на которую не были рассчитаны; на суставах от внутренних кровоизлияний появились синяки. Однако внезапно это страшное состояние прошло, и все успокоилось, и ему захотелось спать. А сердце наполнилось невыразимым счастьем.
Когда он пытался вспомнить недавние события, желая понять, что могло вызвать у него столь странные ощущения, память отказывалась ему служить. Его вызвали на встречу с начальником Болларда; это он помнил. Состоялась та встреча или нет – это стерлось у него из памяти. Вместо воспоминаний о той ночи – пустота.
Он подумал, что Боллард, наверное, знает, что случилось. Этот англичанин понравился ему с самого начала; он сразу понял, что, несмотря на различия, у них много общего. Интуиция подсказывала ему, что Болларда нужно поскорее найти. Конечно, увидев его, англичанин очень удивился; возможно, сначала даже рассердится. Но когда он расскажет Болларду о своем счастье, то, конечно же, будет прощен.

Боллард обедал поздно, а потом пил до позднего вечера в «Кольце», маленьком баре, где собирались трансвеститы, куда его впервые привел Оделл почти двадцать лет назад. Несомненно, коллега просто хотел продемонстрировать свое глубокое знание жизни, показывая новичку признаки упадка Берлина, однако Боллард, не испытывая никакой тяги к завсегдатаям «Кольца», внезапно почувствовал себя здесь как дома. Он сохранял нейтралитет, и за это его уважали и никогда не приставали к нему. Ему давали возможность просто пить и наблюдать за демонстрацией полов.
В тот вечер перед его глазами стоял призрак Оделла, чье имя было уже забыто именно потому, что он был связан с делом Мироненко. История не прощает ошибок, если только ошибка не выливается в нечто грандиозное. Подобное Боллард уже наблюдал. Таких, как Оделл – честолюбивых мужчин, которые из‑за своего небольшого просчета оказываются в полном тупике, из которого нет выхода, – таких мужчин не ждут ни красивые речи, ни награды. Их ждет лишь забвение.
От этих мыслей Болларду сделалось очень грустно, и, чтобы развеять меланхолию, он напивался все сильнее, и когда в два часа ночи вышел на улицу, от былой депрессии осталось лишь мрачное уныние. Добрые обыватели Берлина давно спали; завтра их ждет новый рабочий день. Стояла тишина, и только со стороны Курфюрстендамм слышался глухой гул проезжающих машин. Боллард пошел на этот звук; мысли в голове путались.
Внезапно сзади раздался смех. Молодой человек, одетый шикарно, как кинозвезда, пошатываясь шел по тротуару под руку со своим неулыбчивым сопровождающим. Боллард знал этого трансвестита, завсегдатая бара; его клиент – судя по скромному костюму, провинциал – наверняка сбежал от жены, чтобы за ее спиной утолить свое влечение к мальчикам, одетым в женское платье. Боллард ускорил шаг. Звонкий смех юноши, в котором звучало явно наигранное кокетство, заставлял Болларда стискивать зубы.
Мимо кто‑то пробежал; краем глаза Боллард успел заметить лишь мелькнувшую тень. Скорее всего, это его «хвост». Алкоголь притупил его сознание, и все же Боллард почувствовал некоторое беспокойство, причину которого и сам не понимал. Он шел, не оглядываясь. Голова у него гудела.
Пройдя несколько ярдов, Боллард вдруг осознал, что смех за его спиной внезапно оборвался. Он обернулся, ожидая увидеть обнимающуюся парочку. Однако юноша и его спутник исчезли; наверное, шмыгнули в ближайший переулок, куда же еще, чтобы в темноте довести свою встречу до завершения. Где‑то рядом бешено залаяла собака. Боллард напряженно всматривался в темноту, словно желал разгадать, что таит в себе эта пустынная улица. Гул в голове и пощипывание в ладонях – нет, все это не от простого беспокойства. С улицей, такой тихой и мирной с виду, что‑то было не так, в ней таился ужас.
До ярких огней Курфюрстендамм оставалось не более трех минут ходьбы, но Боллард не захотел уйти, оставив нераскрытой тайну тихой улицы, и потому медленно пошел назад. Собака перестала лаять. Наступила тишина, слышны были только его шаги.
Дойдя до ближайшего переулка, он заглянул за угол. Темно – ни единого освещенного окна или фонаря у подъезда. Ни единой живой души в этой тьме. Боллард пошел к следующему переулку. Внезапно в нос ему ударила дикая вонь, которая сделалась еще сильнее, когда он свернул за угол. От этой вони гул в голове сменился настоящим громом.
В конце переулка слабо светилось одно‑единственное окошко на верхнем этаже, бросающее отблеск на тротуар. В этом крошечном круге света Боллард увидел на земле распростертое тело провинциала. Труп был изуродован до неузнаваемости: человека словно хотели вывернуть наизнанку. От вывалившихся на землю внутренностей исходил жуткий смрад.
Боллард видел смерть и раньше и считал, что давно уже привык ко всему. Однако то, что он увидел в переулке, заставило его содрогнуться от ужаса. Руки и ноги у него задрожали. Вдруг откуда‑то из темноты раздался голос юноши.
– Ради бога… – простонал он.
В его голосе больше не было и намека на кокетливую женственность, это было невнятное бормотание парализованного ужасом человека.
Боллард двинулся на голос. Пройдя десять ярдов, он увидел картину, все объясняющую. Юноша лежал, привалившись к стене, возле мусорного контейнера. Все украшения и одежда были с него сорваны; его тело было бледным и обмякшим. Болларда он, видимо, не заметил; глаза юноши были устремлены куда‑то в самую глубину тьмы.
Боллард дрожал всем телом. Пытаясь взять себя в руки, он проследил за взглядом юноши и пошел в ту сторону, но не ради молодого человека (ибо героизм, как его учили, есть весьма сомнительное достоинство), а из любопытства, и даже более того – желая увидеть человека, способного на такую жестокость. Заглянуть в глаза самой ярости – вот что казалось в тот момент Болларду самым важным в жизни.
Юноша заметил его и что‑то жалобно произнес, но Боллард его не слышал. Он чувствовал на себе чей‑то взгляд, тяжелый, давящий. Тупая боль в голове пульсировала в четком ритме, словно гул вертолета. Через несколько секунд гул перешел в оглушительный рев.
Боллард закрыл глаза руками и, согнувшись, прислонился к стене, смутно сознавая, что убийца вышел из укрытия (перевернутого мусорного контейнера) и теперь уходит. Что‑то задело его, Боллард открыл глаза и увидел, что безумец быстро удаляется по переулку. В его фигуре было что‑то неестественное – скрюченная спина и слишком большая голова. Боллард громко окликнул его, но человек лишь ускорил шаг, на секунду задержавшись, чтобы бросить взгляд на мертвеца, после чего бросился бежать.
Боллард отошел от стены и выпрямился. Шум в голове понемногу стихал, головокружение проходило.
За его спиной слышались рыдания юноши.
– Вы видели? – захлебываясь слезами, говорил он. – Вы это видели?
– Кто это был? Вы его знаете?
Юноша уставился на Болларда, словно испуганная лань; его густо подведенные глаза казались огромными.
– Кто?.. – сказал он.
Боллард хотел повторить вопрос, но вдруг раздался визг тормозов, за которым последовал глухой удар. Предоставив юноше самому натягивать разодранное trousseau, Боллард бросился на шум. Слышались голоса; у тротуара стояла большая машина с зажженными фарами. Водителю помогали выбраться из кабины, в то время как пассажиры – судя по вечерним платьям и раскрасневшимся лицам, участники вечеринки – шумно обсуждали, как все это произошло. Одна из женщин начала что‑то говорить о животном, попавшем под колеса, но ее перебили. Тело, которое лежало в придорожной канаве, куда его отбросило ударом, принадлежало не животному.
Боллард был уверен, что это убийца, хотя он едва успел разглядеть его там, в переулке. Впрочем, все следы уродливой трансформации исчезли; перед ним был обычный человек в слегка потертом костюме; он лежал лицом вниз, в луже крови. Полиция была уже на месте, и офицер кричал, чтобы все отошли в сторону, но Боллард, не обращая на него внимания, подошел к убитому и перевернул его на спину. На лице человека не было следов той дикой ярости, которую надеялся увидеть Боллард. И все же он узнал его.
Это был Оделл.

Сказав полицейским, что ничего не видел, что по существу было правдой, Боллард поспешил покинуть место происшествия, пока полиция не обнаружила еще и тело в переулке.
Он возвращался домой. Казалось, за каждым поворотом его поджидал новый вопрос. И главным из них был один: почему ему сказали, что Оделл погиб? Что повлияло на разум человека, совершившего зверское убийство в переулке? Разумеется, ответов от своих коллег он не получит. Единственным человеком, который мог бы ему все объяснить, был Криппс. Боллард вспомнил их спор по поводу Мироненко; тогда Криппс говорил что‑то о «необходимости соблюдать осторожность», когда имеешь дело с русскими. Уже тогда Стеклянный Глаз явно о чем‑то догадывался, хотя вряд ли даже он предвидел, к каким чудовищным последствиям это приведет. Убиты два лучших агента. Сам Боллард – если верить Саклингу – ходит по лезвию ножа. И все это началось с Сергея Захаровича Мироненко, человека, затерянного в Берлине. Похоже, его печальная судьба заразна, как инфекция.
Завтра, решил Боллард, он разыщет Саклинга и выжмет из него все. А сейчас он ляжет спать, потому что его клонит в сон, да еще разболелись голова и руки. От усталости Боллард уже ничего не соображал и отчаянно мечтал об отдыхе. Однако, придя домой, он смог уснуть не раньше чем через час. Впрочем, этот сон не принес ему отдыха. Ему слышались чьи‑то тихие голоса, заглушая которые, ревели двигатели вертолета. Дважды Боллард просыпался от дикой головной боли, и дважды страстное желание узнать, о чем шепчут те голоса, заставляло его снова уронить голову на подушку. Когда Боллард проснулся в третий раз, шум в висках был уже невыносим, от страшной боли путались мысли, и Боллард испугался, что сходит с ума. Едва различая предметы перед собой, он сполз с кровати.
– Пожалуйста… – простонал он, словно моля кого‑то о помощи.
И тогда из темноты ему ответил холодный голос:
– Чего ты хочешь?
Боллард не стал ни о чем спрашивать; он только сказал:
– Убери эту боль.
– Ты можешь сделать это сам, – ответил голос.
Боллард прижался к стене, обхватив голову руками; от боли из глаз струились слезы.
– Я не знаю, как это сделать, – сказал он.
– Эту боль вызывают твои сны, – ответил голос, – забудь о них. Ты понимаешь? Забудь о них, и боль уйдет.
Боллард понял, что от него требуется, но не знал, как это сделать. Он не мог действовать во сне. Он стал слугой этих голосов; он слушался их, а не они его. Однако голос настаивал:
– Сны опасны для тебя, Боллард. Забудь о них. Спрячь их подальше в глубину своего сознания.
– В глубину?
– Представь их в своем воображении, Боллард. Нарисуй их себе во всех деталях.
Он сделал так, как ему велели. Он представил себе похоронную процессию, которая провожает некий ящик; в этом ящике – его сны. Тогда он постарался запрятать их как можно дальше, как велел ему голос, чтобы они больше никогда не могли его мучить. Он представил себе, как ящик опускают в яму, но вдруг послышался скрип досок. Сны не желали покоиться в могиле. Они бунтовали и требовали свободы. Доски ящика затрещали и начали ломаться.
– Быстрее! – приказал голос.
Рев двигателей перешел в оглушительный вой. У Болларда из носа пошла кровь; он чувствовал ее соленый привкус в горле.
– Кончай с ними! – перекрывая треск досок, завопил голос. – Засыпай землей ящик!
Боллард взглянул вниз, в могилу. Ящик ходил ходуном.
– Засыпай его, черт бы тебя побрал!
Боллард попытался заставить людей приступить к действиям; он умолял их взять лопаты и поскорее засыпать ящик, но его никто не слушал. Люди молча смотрели в могилу, наблюдая, как содержимое ящика отчаянно рвется к свету.
– Нет! – яростно приказал голос. – Не смотри туда!
Ящик плясал на дне ямы. От крышки начали отлетать щепки. Боллард успел заметить, как в щелях что‑то блеснуло.
– Тебя это убьет! – сказал голос и, словно в доказательство, перешел на такой пронзительный визг, что заглушил все вокруг, стер похоронную процессию и ящик, утопив все в огне боли. Внезапно Болларду показалось, что голос был прав; это его убьет. Но убить его собирались не сны, а часовой, которого они выставили между ним и собой: эту раскалывающую череп какофонию звуков.
Только сейчас Боллард понял, что лежит на полу, придавленный болью. Шаря перед собой руками, как слепой, он нащупал стену и пополз к ней, а в голове все так же ревели двигатели, и по лицу текла горячая кровь.
Выпрямившись во весь рост, Боллард, пошатываясь, двинулся в ванную. Голос за его спиной, справившись со своим буйным приступом, вновь взялся его увещевать и зазвучал так ласково и призывно, что Боллард обернулся, чтобы увидеть говорящего, – и не был в том разочарован. На несколько мгновений ему показалось, что он стоит в маленькой комнате без окон, стены которой выкрашены в белый цвет. Комната залита ровным мертвенным светом, озаряющим улыбающееся лицо, которое скрывалось за голосом.
– Сны причиняют тебе боль, – сказало оно. – Похорони их, Боллард, и боль пройдет. – Впервые за это время Боллард услышал приказ.
Боллард всхлипывал, как ребенок; лицо не отводило от него пристального взгляда, и Болларду было очень стыдно. Он отвернулся, чтобы строгий учитель не видел его слез.
– Верь нам, – сказал другой голос. – Мы твои друзья.
Он не верил их красивым словам. Они причиняли ему боль, от которой сами же обещали его избавить; это был их кнут, которым они хлестали бы его, если бы сны вернулись.
– Мы хотим тебе помочь, – сказал один из них.
– Нет… – пробормотал он, – нет, черт вас побери… я не… я не верю…
Комната исчезла, и он вновь оказался в своей спальне, где стоял, цепляясь за стену, словно альпинист за выступ на скале. Торопясь, пока к нему вновь не начали приставать с разговорами и пока вновь не начались боли, Боллард ощупью пробрался в ванную, где включил душ. Слепо шаря перед собой руками, он сначала страшно испугался, что не сможет найти краны, и тут на него хлынула вода. Она была жутко холодной, но Боллард подставил под струю голову, в которой грохотали двигатели, пытаясь расколоть ее пополам. Ледяная вода потекла по его спине, но он не отодвинулся от холодных струй, и постепенно рев вертолетов начал стихать. Боллард стоял, не двигаясь, и трясся от холода, но не ушел, пока не наступила полная тишина; тогда он сел на край ванны, вытирая полотенцем лицо, шею и тело, и наконец, когда ноги смогли его держать, вернулся в спальню.
Он повалился на те же самые смятые простыни и лег в той же позе, в какой спал всегда; и все же что‑то явно изменилось. Он не понимал, что с ним произошло и как он изменился, но все оставшиеся до рассвета часы Боллард пролежал, не смыкая глаз, и думал, пытаясь разгадать эту загадку, а незадолго до рассвета он вспомнил слова, которые произнес в бреду. Простые слова, но – о! – какая в них была сила!
«Я не верю»… – сказал он тогда; и те, кто отдавал ему приказы, дрогнули.
Около полудня Боллард пришел в маленький книжный магазинчик одной фирмы, занимающейся экспортом книг. Там работал Саклинг; магазинчик был его прикрытием. Несмотря на бессонную ночь, Боллард чувствовал себя прекрасно, а потому, с легкостью очаровав персонал магазинчика, быстро прошел в маленький кабинет Саклинга, пока никто не успел доложить о его приходе. Увидев, кто к нему пришел, Саклинг вскочил из‑за стола как ужаленный.
– Доброе утро, – сказал Боллард. – Я думаю, нам нужно поговорить.
Взгляд Саклинга метнулся к двери, которую Боллард оставил приоткрытой.
– Извините, я не заметил, что у вас сквозняк, – сказал Боллард и мягко прикрыл дверь. – Я хочу видеть Криппса, – сказал он.
Стол Саклинга был завален бесчисленными книгами и рукописями.
– Ты что, с ума сошел, явился сюда среди бела дня!
– Ты можешь сказать, что я друг семьи, – предложил Боллард.
– Вот уж не думал, что ты способен на такой идиотский поступок.
– Скажи, где Криппс, и я уйду.
Саклинг его не слушал.
– Да ты понимаешь, что я два года потратил, чтобы войти к этим людям в доверие? – сказал он. Боллард засмеялся. – Слушай, я напишу на тебя рапорт, черт тебя возьми!
– Пиши, – ответил Боллард и взял в руки один из фолиантов. – А пока скажи: где Криппс?
Саклинг, очевидно решив, что перед ним безумец, попытался взять себя в руки.
– Ладно, – сказал он, – я свяжу тебя кое с кем; подожди, тебе скоро позвонят и отвезут к Криппсу.
– Не пойдет, – ответил Боллард и, быстро подойдя к Саклингу, схватил его за лацканы пиджака.
За десять лет службы он провел с Саклингом не более трех часов, но и этого ему оказалось достаточно, чтобы все это время испытывать желание сделать то, что он делал в данный момент. Оттолкнув руки Саклинга, Боллард прижал его к стене. Саклинг задел ногой стопку книг, и те посыпались на пол.
– Попробуем еще раз, – сказал Боллард, – давай, старина.
– Убери лапы, – в ярости прошипел Саклинг, еще более разозлившись оттого, что кто‑то посмел к нему прикоснуться.
– Повторяю, – сказал Боллард, – мне нужен Криппс.
– За такие штуки тебя вызовут на ковер, можешь быть уверен. Тебя вышвырнут из разведки!
Боллард заглянул в красное от злости лицо и улыбнулся.
– Меня все равно вышвырнут, и без тебя. Люди погибли, помнишь? Лондону нужен жертвенный агнец; похоже, им стану я. – У Саклинга вытянулось лицо. – Так что терять мне уже нечего, верно? – Саклинг промолчал. Боллард крепче сжал лацканы его пиджака. – Верно?
Мужество оставило Саклинга.
– Криппс мертв, – сказал он.
Боллард не ослабил хватку.
– То же самое ты говорил насчет Оделла, – заметил он. При упоминании этого имени у Саклинга расширились глаза. – А я видел его не далее как прошлой ночью, – сказал Боллард, – за городом.
– Ты видел Оделла?
– О да.
Упоминание о мертвеце вызвало в памяти Болларда ту жуткую сцену в переулке. Трупный запах; рыдания юноши. И тогда Боллард подумал, что, наверное, существует какая‑то иная вера, помимо той, которую когда‑то исповедовало существо внутри него. Эта вера требует ярости и крови, ее догмы – это сны. И как же тогда лучше всего ему обратиться в эту веру, как не выкупавшись в крови врага?
Где‑то в самом отдаленном уголке мозга Боллард услышал рев вертолетов, однако теперь он не позволит им взлететь. Теперь он стал сильным; его голова, его руки наполнены силой. Когда он поднес пальцы к глазам Саклинга, начала сочиться кровь. Из‑под кожи на черепе Саклинга внезапно проступило чье‑то лицо; сорвав с него кожу, Боллард увидел его сущность.
– Сэр?
Боллард обернулся через плечо. В дверях стояла приемщица.
– О, простите, – сказала она, поспешно отступая назад. Судя по тому, как залилось краской ее лицо, она скорее всего решила, что случайно подсмотрела любовную сцену.
– Останьтесь, – сказал Саклинг. – Мистер Боллард… уже уходит.
Боллард отпустил свою жертву. Ничего, у него еще будет возможность рассчитаться с Саклингом.
– Увидимся, – сказал Боллард.
Саклинг вынул из кармана носовой платок и прижал его к лицу.
– Посмотрим, – ответил он.

За ним обязательно придут, в этом он не сомневался. Теперь он стал отщепенцем, а это значит, что им нужно заставить его молчать, и чем скорее, тем лучше. Впрочем, подобные мысли не слишком его беспокоили. Что бы они там ни придумали для промывания его мозгов, с ним они уже не смогут справиться; сколько бы его ни учили, как нужно это подавлять, оно все равно выбиралось наружу. Он еще не видел его, но знал, что оно где‑то рядом. Много раз, направляясь к себе, он чувствовал, что за ним кто‑то наблюдает. Возможно, за ним по‑прежнему ходит «хвост»; однако интуиция подсказывала ему, что это не так. Он постоянно чувствовал рядом чье‑то присутствие – так близко, что, казалось, кто‑то стоит прямо за его плечом – хотя, возможно, это было просто его второе «я». Он чувствовал, что этот «кто‑то» защищает его, словно ангел‑хранитель.
Возвращаясь домой, он был уверен, что его уже ждут люди из приемного комитета, но там никого не оказалось. Либо Саклинг решил пока не доносить на него, либо в высших эшелонах все еще дискутировали по поводу своих дальнейших действий. Прихватив с собой несколько вещиц, которые он хотел бы укрыть от посторонних глаз, Боллард вышел из здания; его никто не задерживал.
Ему было очень хорошо, потому что он был жив; ему нравился даже холод, от которого мрачные городские улицы казались еще мрачнее. Внезапно ему захотелось сходить в зоопарк, где за двадцать лет, проведенных в этом городе, он ни разу не был. По дороге к зоопарку он вдруг подумал о том, что никогда еще не был так свободен, как сейчас; он сбросил с себя чужую власть, как старое пальто. Неудивительно, что его боялись. На то были причины.
На Кантштрассе было полно народу, но он уверенно прокладывал себе путь среди прохожих, и люди расступались перед ним, словно чувствовали, что так нужно. Когда он подошел к входу в зоопарк, кто‑то слегка толкнул его. Он обернулся, чтобы одернуть нахала, но заметил лишь затылок какого‑то человека, который мгновенно растворился в толпе, направляющейся в сторону Харденбергштрассе. Решив, что это мог быть воришка, Боллард проверил карманы – и нашел в одном из них маленький клочок бумаги. Он знал, что читать записку на глазах у всех нельзя, а потому бросил лишь беглый взгляд по сторонам в надежде узнать того, кто ее подбросил. Но курьер уже исчез.
Решив отложить поход в зоопарк, Боллард направился в Тиргартен и там, в зарослях густо разросшегося парка, нашел место, где можно было прочитать записку. Она была от Мироненко: он просил о срочной встрече в одном доме в Мариенфельде. Запомнив все, о чем говорилось в записке, Боллард разорвал ее на мелкие клочки.
Разумеется, все это могло оказаться ловушкой, устроенной ему как собственными соратниками, так и противником.
Возможно, это был способ проверить его благонадежность или затянуть в такую ситуацию, из которой он бы не смог вывернуться. Однако у него не было выбора, оставалось только отправиться на эту встречу вслепую, надеясь лишь на то что в доме его действительно будет ждать Мироненко. Впрочем, какие бы опасности ни таило в себе это рандеву, он к ним уже привык. И в самом деле, если учесть, как давно он сомневается в правильности своих действий, то разве все его встречи не были в некотором смысле свиданием вслепую?

К вечеру влажный воздух начал сгущаться, превращала в туман, и к тому времени, когда Боллард сошел с автобуса на Хильдбургхойзерштрассе, туман окутал весь город, отчего холод ощущался еще сильнее.
Боллард быстро шагал по тихим улицам. Этот район города он знал очень плохо, но где‑то совсем рядом находилась Берлинская стена, и это полностью лишало местность хоть какого‑то очарования. Здесь было много пустых домов те же, в которых жили, стояли с плотно зашторенными окнами, словно отгородившись не только от ночи, но и от холода и огней, зажженных на старинных городских башнях. Крохотную улочку, указанную в записке Мироненко Боллард нашел лишь с помощью карты.
Ни единого огонька в окнах дома. Боллард громко постучал в дверь, но шагов в коридоре не услышал. По дороге сюда он мысленно набросал несколько возможных сценариев развития событий, но того, что дом окажется пустым, среди них не было. Он постучал еще раз; потом еще. Наконец в доме послышалась возня, и дверь распахнулась. В холле, выкрашенном в серый и коричневый цвета, горела одна‑единственная голая лампочка. Человек, чей силуэт вырисовывался на фоне убогой обстановки, был не Мироненко.
– Да? – спросил он. – Что вам нужно?
В его немецком явно чувствовался акцент жителя Москвы.
– Я ищу своего друга, – ответил Боллард.
Человек, по ширине плеч ничуть не уступавший дверному проему, качнул головой.
– Здесь никого нет, – сказал он, – кроме меня.
– Но мне сказали…
– Вы ошиблись домом.
Однако едва страж произнес эти слова, как откуда‑то из глубины дома послышался шум. Загрохотала мебель; кто‑то начал кричать.
Бросив взгляд через плечо, русский хотел захлопнуть дверь прямо перед носом Болларда, но тот успел поставить на порог ногу и, воспользовавшись замешательством, изо всех сил навалился плечом на дверь. Боллард уже находился в холле, когда русский сделал к нему первый шаг. Шум в глубине дома усилился, и вдруг послышался отчаянный человеческий вопль. Боллард бросился на этот звук; с трудом ориентируясь при тусклом свете лампочки, он побежал в заднюю часть дома. Он вполне мог бы и заблудиться, однако внезапно перед ним распахнулась какая‑то дверь.
Боллард увидел комнату с ярко‑красным дощатым полом, блестевшим так, будто он был только что выкрашен. И тут на сцену вышел сам дизайнер этого интерьера. Его туловище было разрезано от шеи до пупка. Человек пытался зажать руками страшную рану, но это не помогало остановить хлещущую кровь, вместе с которой на пол вываливались его внутренности. Боллард увидел глаза человека – в них была смерть, но тело еще не получило приказа лечь на пол и умереть; оно дрожало в своей последней жалкой попытке убраться подальше от места свершившейся казни.
От этого зрелища Боллард оцепенел. Русский силой выволок его обратно в холл, что‑то крича ему в лицо. Что именно дико выкрикивал русский, Боллард не понял, однако руки, схватившие его за горло, в переводе не нуждались. Это была мертвая хватка. Русский навалился на него всем телом, но Боллард, чувствуя небывалый прилив сил, оторвал руки нападавшего от своей шеи и изо всех сил ударил его в лицо. Удар оказался предельно точным. Русский сразу обмяк, повалился на спину и умолк.
Боллард оглянулся на алую комнату. Мертвец уже исчез, но на пороге еще валялись куски человеческой плоти.
Из комнаты послышался смех.
Боллард обернулся к русскому.
– Ради бога, что здесь происходит? – спросил он, но русский лишь молча смотрел в открытую дверь.
Смех затих. В комнате мелькнула тень, и чей‑то голос произнес:
– Боллард?
Голос звучал хрипло, словно его обладатель говорил день и ночь без остановки, и это был голос Мироненко.
– Не стойте на холоде, – сказал он. – Входите. И пропустите Соломонова.
Первый русский уже шагнул к двери, но Боллард задержал его.
– Не бойтесь, товарищ, – сказал Мироненко, – Пса больше нет.
Однако Соломонов, несмотря на спокойный тон Мироненко, разрыдался, когда Боллард подтолкнул его к двери алой комнаты.
Мироненко был прав: в комнате было теплее. И никакого пса. Была только кровь, очень много крови. Человека с распоротым туловищем, видимо, утащили с места бойни, пока Боллард и Соломонов дрались. Над ним поработали с извращенной жестокостью: череп был расколот, внутренности кучей валялись на полу.
И в углу этой ужасной комнаты, скорчившись, сидел Мироненко. Его сильно избили, судя по кровоподтекам на голове и торсе, однако на небритом лице русского расплылась улыбка, как только он увидел своего спасителя.
– Я знал, что вы придете, – сказал он и взглянул на Соломонова. – Они меня выследили. Думаю, хотели убить. Верно, товарищ?
Соломонов дрожал от страха, переводя блуждающий взгляд с круглого, как луна, покрытого синяками лица Мироненко на разбросанные по полу куски внутренностей, и нигде не находил спасения.
– Что же им помешало? – спросил Боллард.
Мироненко медленно встал. Увидев это, Соломонов вздрогнул.
– Расскажи мистеру Болларду, – сказал Мироненко. – Расскажи ему, что здесь произошло. – От ужаса Соломонов потерял дар речи. – Разумеется, он из КГБ, – сказал Мироненко. – Как и тот. Весьма опытные агенты, которым полностью доверяли. Но не настолько, чтобы предупредить, бедные идиоты! Так что их послали убивать меня, снабдив только пистолетом и молитвой. – Эта мысль его рассмешила. – Которые в данных обстоятельствах оказались совершенно бесполезны.
– Умоляю… – пробормотал Соломонов, – отпустите меня. Я ничего не скажу.
– Ты скажешь то, что они захотят, товарищ, как и все мы, – ответил Мироненко. – Верно, Боллард? Мы все рабы нашей веры, разве не так?
Боллард внимательнее пригляделся к лицу Мироненко; оно как‑то странно распухло, и дело тут было явно не в синяках. Его кожа словно двигалась сама по себе.
– Они сделали нас очень забывчивыми, – сказал Мироненко.
– И что же вы забыли? – поинтересовался Боллард.
– Самих себя, – последовал ответ, и Мироненко выбрался из своего темного угла на свет.
Что с ним сделали Соломонов и его погибший спутник? Все лицо Мироненко превратилось в сплошную массу мельчайших синяков, на шее и висках образовались мешки, наполненные сгустками крови, которые Боллард принял сначала за кровоподтеки, однако они пульсировали, словно под кожей находилось что‑то живое. Тем не менее Мироненко это не беспокоило, когда он протянул руку к Соломонову. От его прикосновения незадачливый убийца намочил штаны, но Мироненко не собирался его убивать. Вместо этого он ласково стер слезинку с его щеки.
– Возвращайся к ним, – сказал он, – и расскажи все, что ты видел.
Соломонов либо не поверил своим ушам, либо – как и Боллард – заподозрил что‑то неладное, видимо решив, что это ловушка, и, когда он пойдет к двери, случится что‑то ужасное.
Однако Мироненко повторил:
– Иди. Оставь нас, пожалуйста. Или ты предпочитаешь остаться и поесть?
Соломонов сделал неуверенный шаг к двери. Увидев, что ничего не произошло, он сделал второй, затем третий, после чего выскочил на улицу и скрылся из виду.
– Расскажи им! – крикнул ему вслед Мироненко.
Хлопнула входная дверь.
– Что рассказать? – спросил Боллард.
– Что я все вспомнил, – сказал Мироненко. – Что я нашел кожу, которую у меня украли.
Впервые с того момента, как Боллард переступил порог этого дома, он почувствовал тошноту. И дело было не в крови и костях на полу, а во взгляде Мироненко. Такие яркие глаза он уже видел. Но где?
– Ты… – тихо проговорил Боллард. – Это сделал ты.
– Конечно, – ответил Мироненко.
– Как? – спросил Боллард, чувствуя, что в голове начинает звучать уже знакомый гул. Он попытался не обращать на него внимания. Нужно вытянуть информацию из этого русского. – Как, черт тебя возьми?
– Мы с тобой одно и то же, – сказал Мироненко. – Я чувствую в тебе его запах.
– Нет, – ответил Боллард.
Шум в голове нарастал.
– Все догмы – это просто слова. Важно не то, чему нас учат, а то, что мы знаем. В нашем мозгу; в нашей душе.
О душе они с Мироненко говорили и раньше; о таких местах, где его хозяева умеют расчленять человека на кусочки. Тогда Боллард думал, что все это лишь преувеличение; теперь он не был в этом уверен. Чем была та похоронная процессия, как не попыткой овладеть какой‑то тайной частью его самого? Частью мозга, например; частью души.
Боллард не успел подобрать нужные слова, чтобы выразить свою мысль, – Мироненко внезапно застыл, и его глаза засверкали ярче обычного.
– Они там, – сказал он.
– Кто?
Русский пожал плечами.
– Какая разница? – сказал он. – Ваши или наши. В любом случае они попытаются заставить нас замолчать, если, конечно, смогут.
Вот уж что верно, то верно.
– Нужно спешить, – сказал Мироненко и вышел в холл. Боллард последовал за ним. Входная дверь была приоткрыта. Они выскользнули на улицу.
Туман сгустился. Он окутывал уличные фонари, приглушая их свет, превращая в укрытие каждый подъезд. Боллард не стал дожидаться, когда преследователи выйдут на свет; он побежал вслед за Мироненко, который ушел далеко вперед, двигаясь легко и быстро, несмотря на плотное телосложение. Чтобы не потерять его из виду, Боллард ускорил шаг. Фигура русского мелькнула и скрылась в густой завесе тумана.
Жилые дома вскоре сменились какими‑то безликими зданиями, наверное, то были склады, чьи стены без окон терялись в ночной тьме. Боллард окликнул Мироненко, прося его подождать. Русский остановился и обернулся; в свете фонарей его неясная тень двигалась, как живая. Что это – фокусы тумана или Мироненко в самом деле так изменился после того, как они покинули дом? Казалось, его лицо стекает с черепа; вздутия на шее сделались еще больше.
– Не нужно бежать, – сказал Боллард. – Нас никто не преследует.
– Нас всегда преследуют, – ответил Мироненко, и словно в подтверждение его слов, Боллард услышал в тишине чьи‑то приглушенные шаги.
– Нет времени на дискуссии, – пробормотал Мироненко и, повернувшись на каблуках, бросился бежать. Через несколько секунд его поглотил туман.
Боллард помедлил еще секунду. Неосторожно, конечно, но ему очень хотелось знать, кто их преследует: тогда он запомнил бы их лица. Но теперь, когда шаги Мироненко замерли в отдалении, шагов другого человека тоже не было слышно. Может быть, преследователи поняли, что он их ждет? Боллард затаил дыхание, но не услышал ни единого звука, не заметил ни одной тени. Предательский туман продолжал окутывать улицы. Болларду казалось, что во всем городе остался он один. Решив, что ждать больше не имеет смысла, он бегом бросился догонять русского.
Пробежав несколько ярдов, он увидел, что дорога расходится в разные стороны. Мироненко и след простыл. Проклиная себя за то, что отстал, Боллард выбрал ту дорогу, над которой гуще клубился туман. Это была узкая и короткая улочка, заканчивающаяся стеной, утыканной сверху острыми железными зубьями; за стеной виднелся какой‑то парк. Здесь туман опускался почти до самой земли, и Боллард видел не далее чем на четыре‑пять ярдов – впереди была одна лишь влажная трава. Однако интуиция подсказывала ему, что он выбрал правильное направление, что Мироненко перебрался через стену и ждет его где‑то поблизости. Туман за его спиной вносил свои коррективы – преследователи исчезли. То ли они его потеряли, то ли заблудились сами, а может быть, и то и другое. Боллард забрался на стену и, осторожно протиснувшись между зубьями, спрыгнул вниз, на мягкую землю.
Кругом стояла тишина, но в парке, казалось, было еще тише. Здесь туман был холоднее и гуще. Стена за спиной – его единственный путь к спасению в этой пустыне – медленно растворилась в тумане и вскоре совсем исчезла. Боллард сделал несколько неуверенных шагов, даже не зная, по прямой он идет или нет. Внезапно из пелены тумана выплыли очертания человеческой фигуры – кто‑то ждал его всего в нескольких ярдах впереди. К этому времени набухшие синяки изуродовали лицо Мироненко до такой степени, что Боллард с трудом его узнал, однако глаза русского горели все так же ярко.
Человек не стал дожидаться Болларда, а тяжело заковылял вперед; англичанин последовал за ним, проклиная про себя и эту охоту, и самого зверя. Внезапно рядом что‑то пошевелилось. Против густого тумана и ночного мрака Боллард был бессилен, но сейчас его обостренное до предела шестое чувство подсказало ему, что он не один. Кто это – Мироненко, который решил прекратить беготню и вернулся, чтобы его сопровождать? Боллард окликнул его, надеясь тем самым дать знать, где находится; впрочем, тот, кто скрывался где‑то рядом, знал это и без него.
– Скажите что‑нибудь, – позвал Боллард.
Из тумана не донеслось ни звука.
Затем – снова какое‑то движение. В клубах тумана внезапно возник силуэт человека. «Мироненко!» Боллард вновь позвал его и сделал к нему несколько шагов, но тут фигура двинулась ему навстречу. Призрак мелькнул перед ним всего лишь на мгновение, и все же Боллард успел заметить светящиеся глаза и зубы настолько длинные, что они искажали лицо, превращая его в уродливую маску. В том, что он это видел – глаза и зубы, – Боллард был полностью уверен. Что же касается всего остального – покрытой шерстью кожи, изуродованных конечностей, – в этом он слегка сомневался. Возможно, это игра воображения, измученного усталостью и головной болью, которое само рисует всякие ужасы, чтобы запутать его.
– Да пошли вы все, – сказал Боллард, обращаясь и к нарастающим в голове раскатам грома, и к призракам, бродившим вокруг него. И тогда, словно желая проверить его на прочность, туман впереди рассеялся, и оттуда выплыло существо, которое Боллард сначала принял за человека, однако это нечто стояло на четвереньках; мелькнув перед глазами Болларда, оно исчезло. Справа послышалось рычание; слева он успел заметить еще одно такое же существо. По‑видимому, его окружили – то ли какие‑то сумасшедшие, то ли дикие собаки.
Но Мироненко – где он? И кто он – участник этого странного сборища или его жертва? Услышав за спиной какие‑то нечленораздельные звуки, Боллард резко обернулся и увидел фигуру, явно принадлежащую русскому; тот пятился, отступая в завесу тумана. Боллард не пошел, а побежал за ним, решив, что на этот раз он его догонит. Фигура русского мелькнула в двух шагах от него, и Боллард успел вцепиться в его пиджак. Он почувствовал, что добыча у него в руках, и тогда Мироненко, издав низкий рык, обернулся. При виде его лица Боллард чуть было не закричал от ужаса. Рот человека превратился в одну сплошную рану, из которой торчали зубы; глаза сузились и сверкали желтым огнем; опухоли на шее разрослись так, что голова русского больше не возвышалась над туловищем, а была вровень с ним, слившись с ним воедино; шеи не было вовсе.
– Боллард, – улыбнувшись, произнесло чудовище.
Зверь говорил с большим трудом, силясь отчетливо произносить слова, но Боллард все же уловил знакомые нотки, присущие Мироненко. Чем больше смотрел Боллард на булькающую, словно вода в котле, плоть, тем больший ужас охватывал его.
– Не бойся, – сказал Мироненко.
– Что это за болезнь?
– Единственная болезнь, которой я страдал, – это забывчивость, но я от нее уже излечился… – Говоря это, Мироненко морщился, словно его горло проделывало не свойственную ему работу.
Боллард притронулся рукой к голове. Как ни старался он унять боль, она только нарастала.
– …Ты ведь это тоже помнишь, не так ли? Ты такой же, как я.
– Нет, – пробормотал Боллард.
Мироненко протянул свою заросшую жесткой шерстью руку, чтобы дотронуться до него.
– Не бойся, – сказал он. – Ты не одинок. Нас много. Братьев и сестер.
– Я вам не брат, – сказал Боллард.
Шум в ушах был невыносим, но еще хуже было лицо Мироненко. Желая избавиться от этого зрелища, Боллард повернулся к Мироненко спиной, но русский придвинулся ближе.
– Неужели ты не чувствуешь вкуса свободы, Боллард? И жизни. Сделай только один вдох. – Боллард упрямо шел вперед; из носа пошла кровь, но он не обращал на это внимания. Пусть идет. – Сначала будет немного больно, – говорил Мироненко. – Потом боль проходит…
Боллард шел, не поднимая головы, глядя в землю. Мироненко, видя, что его увещевания не производят впечатления, понемногу отстал.
– У тебя нет пути назад! – сказал он Болларду вслед, – Ты слишком много знаешь.
Рев вертолетов не смог заглушить этих слов. Боллард знал, что Мироненко прав. Он замедлил шаг и услышал, как тот произнес:
– Смотри…
Туман впереди рассеялся, и сквозь него проступила стена, окружавшая парк. Голос Мироненко перешел в рычание.
– Смотри, во что ты превратился.
Двигатели взвыли; у Болларда подкосились ноги, и он пополз вперед, стараясь добраться до стены. За спиной Мироненко что‑то еще говорил, потом его речь оборвалась, и вместо нее раздалось глухое рычание. Не удержавшись, Боллард оглянулся.
Туман снова окутал его, но полностью скрыть не смог. На какое‑то мгновение, показавшееся ему вечностью, Боллард увидел того, кто когда‑то был русским агентом, и в этот миг двигатели сменили рев на пронзительный визг. Боллард закрыл лицо руками. Внезапно раздался выстрел; еще один; затем началась частая стрельба. Боллард упал на землю – и от слабости, и от желания спасти свою жизнь. Открыв глаза, он увидел в тумане несколько человеческих силуэтов. Он уже забыл о своих преследователях, зато они его не забыли. Они проследили за ним до самого парка и забрались сюда, в это безумие, и теперь люди, полулюди и вообще нелюди метались в тумане, и повсюду лилась кровь и царила суматоха. Боллард видел, как человек выстрелил в какую‑то тень, а потом оказалось, что он всадил пулю в живот своему товарищу; видел, как мимо пронеслось существо на четвереньках, которое затем встало на ноги и побежало дальше уже как человек; видел, как мимо него пробежало существо с мордой зверя, неся в зубах человеческую голову.
Звуки выстрелов стремительно приближались. Боясь за свою жизнь, Боллард бросился к стене. Крики, выстрелы и рычание продолжались; каждую минуту Боллард ждал, что сейчас на него наткнется либо стрелок, либо зверь. И все же ему удалось добраться до стены. Собрав все силы, Боллард попытался взобраться на нее, но собственное тело его не слушалось. Выход был один: пройти вдоль всей стены и добраться до ворот.
Сзади не прекращался шум бойни. Одни превращались в зверей, другие в людей, и все убивали друг друга. Боллард вспомнил о Мироненко. Переживет ли он или кто‑то из его племени это нападение?
– Боллард, – послышалось из тумана.
Он не видел того, кто это сказал, но узнал его. Этот голос он слышал в бреду, этот голос лгал ему.
Боллард почувствовал, как к его шее прижалось что‑то острое. Человек подошел к нему сзади и приставил к его шее иглу.
– Спи, – сказал голос. И вместе с этими словами пришло забытье.

Сначала он не мог вспомнить его имя. Разум блуждал, словно потерявшийся ребенок, хотя человек, допрашивающий его, называл его своим старым другом. И было что‑то очень знакомое в этом блуждающем взгляде, когда один глаз реагировал быстрее, чем другой. Наконец он вспомнил это имя.
– Вы Криппс, – сказал он.
– Разумеется, я Криппс, – ответил человек. – Тебя что, память подводит? Ладно, не напрягайся. Я вкатил тебе дозу успокоительного, чтобы ты лежал смирно. Только, по‑моему, зря. Ты с честью выбрался из жуткой передряги, Боллард, несмотря на провокации. Когда я думаю о том, как сломался Оделл… – Он вздохнул. – Ты помнишь ту ночь?
Сначала он ничего не мог вспомнить. Потом память начала возвращаться. Неясные тени в тумане.
– Парк, – сказал он.
– Я вытащил тебя оттуда. Бог знает, сколько их там погибло.
– Другой… тот русский… что с ним?
– Мироненко? – подсказал Криппс. – Не знаю. Понимаешь, я больше не у дел; в парке я просто попытался спасти хотя бы одного. Лондону мы еще понадобимся, рано или поздно. Особенно теперь, когда они узнали, что у русских есть такой же особый отряд, как и у нас. Разумеется, мы и раньше об этом догадывались, а после твоей встречи с Мироненко начали присматриваться к нему особо. Вот почему я устроил вам встречу. А когда я встретился с ним лицом к лицу, то все стало ясно окончательно. Это можно распознать по глазам. В них виден голод.
– Я видел, как он менялся…
– Да, впечатляющее зрелище, верно? Какая мощь… Понимаешь, поэтому мы и разработали специальную программу, чтобы взять эту силу под контроль, заставить ее работать на нас. Но это оказалось трудно. Потребовались годы работы, исследований, чтобы научить человека подавлять в себе желание трансформироваться, зато теперь мы получили людей со способностями животных. Волков в овечьей шкуре, так сказать. Правда, поначалу мы думали, что человека будут сдерживать если не его убеждения, то хотя бы боль. Но мы ошиблись. – Криппс встал и подошел к окну. – Так что теперь придется начинать все сначала.
– Саклинг говорил, что вас ранили.
– Нет. Просто понизили в должности. Приказали вернуться в Лондон.
– Но вы никуда не поехали.
– Теперь поеду; теперь, когда нашел тебя. – Он оглянулся на Болларда. – Ты мое оправдание, Боллард. Ты живое доказательство того, что мои идеи верны. Ты прекрасно осознаешь свое состояние, и вместе с тем лекарства держат тебя на поводке.
Криппс отвернулся к окну. Дождь бил по стеклу. Боллард ощущал почти физически, как капли стекают по его голове и спине. Приятный, прохладный дождь. На какое‑то мгновение ему показалось, что он бежит под дождем, низко пригнувшись к земле, и вдыхает запахи, смытые с тротуаров водой.
– Мироненко сказал, что…
– Забудь о Мироненко, – сказал Криппс. – Он мертв. Ты последний из уничтоженного ордена, Боллард. И первый из нового.
Внизу раздался звонок. Криппс выглянул из окна.
– Так, – сказал он. – Какая‑то делегация. Наверняка пришли, чтобы просить нас вернуться. Надеюсь, ты польщен. – Он направился к двери. – Сиди здесь. Сегодня мы тебя показывать не станем. Ты слишком слаб. Пусть подождут, ладно? Пусть попотеют.
Криппс вышел из душной комнаты, закрыв за собой дверь. Было слышно, как он спускается по лестнице. В дверь позвонили еще раз. Боллард встал и подошел к окну. Слабый дневной свет был созвучен его собственной слабости; он и город по‑прежнему звучали в унисон, несмотря на проклятие, которое Боллард нес на себе. Возле дома стояла машина; из нее вышел человек и направился к входной двери. Даже из окна, откуда улица просматривалась очень плохо, Боллард узнал Саклинга.
В холле послышались голоса; с приходом Саклинга разгорелся какой‑то спор. Боллард подошел к двери и прислушался, однако одурманенное лекарством сознание отказывалось ему служить. Боллард понимал очень немногое из того, о чем говорили спорщики, и молил небо только об одном: чтобы Криппс сдержал слово и не стал его никому показывать. Он не хотел превратиться в зверя, как Мироненко. Какая же это свобода – превратиться в жуткое чудовище? Это не свобода, а новая форма тирании. Однако становиться первым героем какого‑то нового ордена Криппса Болларду тоже не хотелось. Он не принадлежит никому, даже самому себе. Нет, все‑таки он безнадежно запутался. Как там говорил Мироненко? Когда человек не понимает, что пропал, он действительно погибает? Наверное, все‑таки лучше жить вот так – существовать в сумерках между двумя состояниями и наслаждаться жизнью, не зная ни сомнений, ни разного рода неопределенностей, и не страдать от боязни, что твой оплот разрушится.
Спор внизу становился все яростнее. Боллард приоткрыл дверь. Он услышал голос Саклинга. В любезном тоне, которым тот увещевал своего собеседника, чувствовалась угроза.
– Все кончено, – говорил Саклинг, – или вы перестали понимать по‑английски? – Криппс хотел что‑то сказать, но Саклинг оборвал его. – В общем, так: или вы уйдете отсюда по доброй воле, как подобает джентльмену, или Гидеон и Шеппард выставят вас силой. Что вы предпочитаете?
– Послушайте, что происходит? – резко спросил Криппс. – Вы же никто, Саклинг. Вы шут гороховый.
– Я был им вчера, – ответил тот. – С тех пор кое‑что изменилось. У каждого бывает его день, верно? Вы знаете это лучше любого из нас. На вашем месте я прихватил бы плащ. На улице дождь.
Последовало недолгое молчание, затем Криппс сказал:
– Хорошо. Я уйду.
– Вот и молодец, – сладким голосом сказал Саклинг. – Гидеон, проверь, что там наверху.
– В доме никого нет, – сказал Криппс.
– Верю, – сказал Саклинг. – Гидеон, проверь.
Боллард услышал шаги, и вдруг в холле поднялся шум.
Криппс то ли бросился на Саклинга, то ли попытался сбежать. Саклинг вскрикнул; послышался шум борьбы. И вдруг – одиночный выстрел.
Криппс закричал, затем раздался звук упавшего тела.
И вслед за этим – полный ярости голос Саклинга:
– Глупо! – сказал он. – Глупо.
Криппс что‑то простонал, что именно, Боллард не уловил. Вероятно, он попросил, чтобы его никуда не отсылали, поскольку Саклинг ответил:
– Нет. Вы уедете в Лондон. Шеппард, перевяжи его. Гидеон – наверх!
Боллард попятился, когда услышал на лестнице шаги Гидеона. Он чувствовал себя вялым. Из этой ловушки нет выхода. Его загонят в угол и уничтожат. Он зверь, заплутавший бешеный пес. Он убил бы Саклинга, будь у него силы. А что потом? В мире полно таких, как Саклинг, людей, которые, затаившись, тихо ждут своего часа, чтобы потом вынести на свет божий всю свою мерзкую суть; подлые, тихие, скрытные люди. И вдруг в Болларде словно пробудился зверь; он внезапно вспомнил о парке, и тумане, и об улыбке на лице Мироненко, он почувствовал то, чего не испытывал никогда, – тоску по жизни в облике чудовища.
Гидеон уже поднялся по лестнице. Чтобы хоть как‑то задержать неизбежное, Боллард заскочил обратно в комнату и открыл первую попавшуюся дверь. Это была ванная. На двери была защелка, и Боллард опустил ее.
Комнату наполнил шум льющейся из крана воды. В водосточной трубе не хватало одной секции, поэтому поток дождевой воды с шумом бил о подоконник. От этого звука, а еще от холода, царившего в ванной, в памяти Болларда вновь всплыли ночные видения. Он вспомнил кровь и боль; вспомнил душ – вода хлестала по его голове, снимая адскую боль. И вместе с этими воспоминаниями всплыли слова, которые он произнес, сам того не сознавая: «Я не верю».
Его услышали.
– Здесь кто‑то есть! – крикнул Гидеон. В дверь ванной постучали. – Откройте!
Боллард слышал его совершенно отчетливо, но не ответил. Горло горело, в голове нарастал рев двигателей. Чувствуя, как его охватывает отчаяние, Боллард прислонился спиной к двери.
В две секунды Саклинг взлетел по лестнице.
– Кто там? – крикнул он. – Отвечайте! Кто там?
Не получив ответа, Саклинг приказал привести Криппса. Из‑за двери доносилась возня.
– Последний раз предупреждаю… – сказал Саклинг.
Что‑то страшно давило на череп. Кажется, на этот раз он не выдержит; глаза болели так, словно вот‑вот выскочат из орбит. Боллард заметил в зеркале чье‑то отражение – на него глядело некое существо со сверкающими глазами, и тогда он снова произнес те же слова: «Я не верю», но на этот раз его горящее горло едва справилось с ними.
– Это же Боллард, – сказал Саклинг. В его голосе слышалось ликование. – Бог мой, мы поймали Болларда. Вот уж действительно повезло!
«Нет, – подумал человек в зеркале, – Здесь такого нет. Такого человека вообще нет, ибо разве имя не есть первый акт веры, первая доска‑ящика, в котором ты хоронишь свою свободу?» У твари, в которую он превращался, больше не будет имени; не будет ящика, в который ее посадят, не будет похорон. Больше – никогда.
На какое‑то мгновение ванная исчезла, и он оказался у могилы, которую они заставили его выкопать; на дне могилы плясал ящик, который не желал, чтобы его закапывали. Боллард слышал, как трещат доски – или то был звук выламываемой двери?
Крышка ящика отскочила. На головы участников похоронной процессии посыпался град ногтей. Шум в голове внезапно стих, словно иссяк, и вместе с ним исчез и бред. Боллард стоял в ванной, лицом к открытой двери. Мужчины, которые смотрели на него, походили на слабоумных. Вытянувшиеся лица, отвисшие челюсти, вытаращенные глаза. Они увидели его морду, его шерсть, его золотистые глаза и желтые клыки. Ужас людей привел его в восторг.
– Убей его! – крикнул Саклинг, выталкивая вперед Гидеона. Тот уже достал из кармана пистолет и навел его на Болларда, но нажать на спусковой крючок не успел. Зверь схватил его руку зубами, почувствовав в пасти вкус плоти и стали. Гидеон завопил не своим голосом и кубарем покатился по лестнице под отчаянные вопли Саклинга.
Когда зверь поднес к носу свою окровавленную ладонь, чтобы ощутить запах крови, мелькнула вспышка, и что‑то ударило его в плечо. Выстрелить второй раз Шеппард уже не успел, ибо зверь бросился на него. Забыв о пистолете, Шеппард попытался бежать, но зверь одним ударом лапы раскроил ему череп. Стрелок повалился на пол; узкое помещение сразу наполнилось его запахом. Забыв об остальных врагах, зверь бросился на свою добычу и начал ее пожирать.
Кто‑то произнес: «Боллард».
Зверь быстро, словно устриц, не прожевывая, проглотил глаза мертвеца.
И снова послышалось: «Боллард». Зверь не хотел отрываться от еды, но тут до него донеслись чьи‑то всхлипывания. Зверь умер для самого себя, но не для чужого горя. Выронив из лап мясо, он взглянул вниз.
У человека, который плакал, слезы лились только из одного глаза; второй смотрел и не двигался. Но в здоровом глазе читалась настоящая, тяжелая боль. Зверь знал: это отчаяние. Такое страдание было хорошо ему знакомо, он сам испытывал страдания, пока их полностью не стерла эта приятная трансформация. Плачущий человек находился в руках другого человека, который прижимал к его виску дуло пистолета.
– Еще один шаг – и я стреляю, – сказал тот, другой человек. – Я прострелю ему голову. Ты меня понимаешь?
Зверь вытер лапой рот.
– Скажи ему, Криппс! Это же твое отродье. Сделай так, чтобы он меня понял.
Одноглазый человек попытался заговорить, но не смог. Из его раны на животе сочилась кровь.
– Ну зачем вам обоим погибать? – сказал человек с пистолетом. – Его голос зверю не понравился – пронзительный и лживый. – Лондону вы нужны живыми. Да говорите же, Криппс! Скажите, что я не причиню ему вреда.
Плачущий человек кивнул.
– Скажи, Боллард, – сказал он, – что ты чувствуешь?
Зверь не очень понял, о чем его спрашивают.
– Пожалуйста, скажи мне. Меня мучит любопытство…
– Да черт бы тебя… – сказал Саклинг, вжимая пистолет в тело Криппса. – Прекратите, мы не в научном обществе.
– Тебе хорошо? – спросил Криппс, не обращая внимания ни на пистолет, ни на человека.
– Заткнись!
– Ответь мне, Боллард. Что ты чувствуешь?
Глядя в отчаянные глаза Криппса, зверь понемногу начал понимать, что ему говорят; слова человека сложились вместе, как кусочки мозаики. «Тебе хорошо?» – спрашивал человек.
Боллард услышал, как из его горла вырвался смех, затем, с трудом складывая звуки в слова, он заговорил.
– Да, – сказал он плачущему человеку. – Да, хорошо.
Едва он закончил фразу, как Криппс мертвой хваткой вцепился в руку Саклинга. Чего он хотел – сбежать или покончить с собой, – этого уже не узнает никто. Сработал курок, пуля прошибла голову Криппса, и отчаянный крик разнесся по комнате. Оттолкнув от себя тело, Саклинг снова взвел курок, но зверь был уже рядом.
Будь он человеком, Боллард, наверное, заставил бы Саклинга помучиться, но зверь не был столь порочен. Инстинкт подсказывал ему, что врага нужно уничтожить как можно скорее. Дело завершили два точных укуса. Когда с человеком было покончено, Боллард подошел к Криппсу. Его стеклянный глаз остался цел. Он, не мигая, смотрел в одну точку, полностью игнорируя бойню, происходившую в доме. Вынув этот глаз из пробитой пулей головы, Боллард положил его в карман; затем вышел под дождь.
Спустились сумерки. Он не знал, в какой район Берлина его притащили, но у него было внутреннее чутье, свободное от доводов рассудка, и оно вывело его по темным закоулкам к окраине города, прямо к развалинам какого‑то здания. Никто не знал, что здесь когда‑то было (аббатство? оперный театр?), но по случайному стечению обстоятельств здание осталось почти целым, в то время как все остальные строения в радиусе нескольких сотен ярдов были стерты с лица земли. Пробираясь среди куч мусора, уже заросших сорняками, он внезапно ощутил знакомый запах – запах своего племени. Их было много, собравшихся в руинах. Одни сидели, привалившись спиной к стене, и курили, передавая друг другу сигарету; другие окончательно превратились в волков и шныряли поодаль, словно призраки, сверкая желтыми глазами; третьих можно было считать почти что людьми – если бы не их следы.
Опасаясь, что упоминание каких‑либо имен здесь запрещено, он все же спросил у парочки любовников, которые предавались страсти под тенью стены, не знают ли они человека по имени Мироненко. У самки была ровная и гладкая спина, а на животе двенадцать набухших сосков.
– Слушай, – сказала она.
Боллард прислушался – из темноты раздавался чей‑то голос, который то угасал, то звучал с новой силой. Боллард пошел на голос и вскоре вышел к открытой площадке, посреди которой стоял волк, окруженный внимательными слушателями. В передних лапах волк держал открытую книгу. При появлении Болларда некоторые слушатели обернулись к нему, сверкнув желтыми глазами. Чтец остановился.
– Тс‑с! – сказал один из слушателей. – Товарищ читает.
Это был Мироненко. Боллард тихо уселся среди слушателей, и чтец продолжил:
– «…И благословил их Бог, говоря: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю»…
Эти слова Боллард слышал и раньше, но сегодня они звучали для него по‑новому.
– «…и владычествуйте над рыбами морскими, и над птицами небесными»…
Он взглянул на сидящих кольцом слушателей, а слова продолжали сплетаться в знакомую фразу:
– «…и над всяким животным, пресмыкающимся по земле».
Где‑то рядом завыл зверь.